vladimirsukhov

Страх бывает разный. Один – прячется в районе живота, тягучий, на грани дрожи: наверно, именно про него сказано «затряслись поджилки». Такой страх возникает угрозе жизни, которую недаром связывали с животом. «Не жалея живота своего» – да. Или - просто при сильной физической или психической угрозе. Самый мерзкий из страхов, прямое наследие обезьян. Его запах – резкий, отдающий потом. Неприятный запах. «Страх живота» в чем-то сходен с другим древнейшим страхом – с ужасом, который рождает незримое и неизвестное. Однако, про ужас говорить слишком долго и сложно. Не здесь.

Другой страх – страх груди, страх сердца, когда оно вдруг замирает на середине удара, будто провалившись в неведомую колдобину, и ты не знаешь: оживет ли в следующее мгновение. Этот страх за то, что важно. За тех, что важен. Родина? Честь? Любимая? Близкие? Страх за то, за тех, за кого готов драться, не думая о жизни… Почему-то – этот страх связан с неожиданностью. Может из-за его краткости, ведь пара мгновений – и он превращается в ярость боя. Или – если нельзя ничего сделать – в безысходную тоску, когда будто вакуум в груди. У «страха сердца» – тоже резкий запах, терпко-соленый на вкус. Кровь. Морской ветер. Асфальт на щеке. И – упав –  уже не подняться, лишь смотреть, как гаснут – одна за другой – звезды… Честный страх…

У страха есть и другие модальности. «Страх пальцев» – когда, не в силах сдержать их дрожи, касаешься чего-то хрупкого-хрупкого, способного рассыпаться от малейшего неверного движения. «Страх кожи» – его чувствуешь, выходя из тепла в холод и ветер, и озноб, еще лишенный реальных причин, уже живет в сознании, уже заставляет дрожать мелкой-мелкой дрожью. Страх… Их много, но самый загадочный – исключая, быть может, чистую панику – это страх, скрывающийся в костях.

«Страх костей». Его трудно описать. Ближе всего – холод. Но не внешний, «кожный» холод, от которого – в принципе, при наличии тех или иных условий – всегда можно защититься, не грудной холод отчаяния, а нечто совсем иное. Как будто под мышцами и нервами, под сосудами, под кожей – спрятан лед. Лед, не способный растаять. Кровь, движение, смех пытаются согреть его. Это даже получается – «страх костей» почти всегда на грани, почти всегда не различим и лишь, приближаясь к смерти, к полной исчерпанности бытия, он начинает ощущаться все более и более явственно. Недаром, так часто не могут согреться старики…

Что его вызывает? Близость конца (не обязательно физического), когда прежний мотив вычерпан досуха и распухший, шершавый язык напрасно скользит по нему, ища несуществующие капли. Откуда только им там взяться?.. Впрочем, обессмысливание всех заложенных в прежнем пути возможностей, условие для возникновения «страха костей» необходимое, но не достаточное. Так можно идти долго, очень долго, практически не ощущая дискомфорта («привычка свыше нам дана…»), до тех пор, пока тело не скажет: «Хватит!» и не «обрадует» сердечным приступом, инсультом, онкологическим заболеванием, сахарным диабетом и т.д., и т.п. (нужное – подчеркнуть). Или – пока не произойдет нечто, способное изменить этот путь. Не просто подкорректировать, а изменить радикально, выбросив к чертям собачьим многое, если не все, с ним связанное. Эмоции. Чувства. Память. Характер. Все. Именно тогда рождается страх. «Страх костей».

В древности (еще до Шумера и Аккада, до Египта, до Иерихона) считали, что в костях прячется суть людей и животных. Поэтому, кости хранили, прятали на деревьях, возвращали в лес, чтобы хозяин (хозяйка) зверей и людей, мог вернуть мертвых обратно. Людей – в племя, зверей – в добычу. Чтобы не скудела жизнь. Позже, земледельцы с их кровавыми жертвоприношениями забыли про это знание. Про то, что скрывается в костях. Не везде. Помнил Египет, прячущий вечность в гробницы. Помнили, и другие. Но не все, далеко не все. Мертвых сжигали, превращая в разносящийся по ветру пепел. Мертвых возвращали земле. И единство живых и мертвых слабело. Вместо спрятанной в костях (твердых, становящихся от времени лишь крепче и чище) сути, приходило что-то гораздо более загадочное и непонятное; то, что раньше было ведомо лишь шаманам, кости которых (суть которых) духи заменяли камнем и металлом. Смерть из эпизода вечного круга, все больше становилась дверью в неведомое. В иное, где предыдущие знания и сила значили все меньше и меньше. Где – снова становились как дети и творили мир, наполняя его именами. Наверно, тогда и пришел «страх костей».

Его запах – почти неуловим. Запах пыли, последние мгновения ждущей капель грозы; тех, что вот-вот коснуться земли. Запах сухих, ломких листьев, все еще шуршащих под ногами. Запах гулкой пустоты. Запах старости. Запах гаснущего неба, которое отчаянно цепляется за веки, а сквозь – уже проступают безжалостные и бесконечные звезды. Запах конца. Запах надежды. Это страшно.

«Страх костей»…

Где. Где. Где.

По глубокой воде.

По стеклу. По суху.

Бредут черные лху.

Где. Где. Где.

По траве. По змее.

По вопросу в ответ

На забытый обет.

Где. Где. Где.

Догорают в огне

Эти вещие сны.

Эти тени весны.

Где. Где. Где.

На притихшей земле.

По болоту. Песку.

Бредут мертвые лху…

Где. Где. Где…

Где… Где…

Где…

***
Над нами

Властвуют тени

С глазами бутылочного стекла.

Я протягиваю им руку,

Как холодна – стена.

Они кивают в ответ.

Головами, горчащими как

Грейпфруты.

С обгрызенными краями.

Изломанные. Смутные.

С нами

В глубокой яме

Мутнеющего

Стекла.

Как холодна

Стена…
***

Сквозь слова,

Сквозь бессмысленный гул проводов

Протянуть – не пойму – то ли руку,

Толь – сердце.

Промолчать и понять,

Что уже – не уйду.

Хотя скоро, быть может,

Стану ветром и пеплом.

Над рекой… Над горой…

Что свобода?

Она – в этой паре секунд,

Когда падают стены.

После – трудно так жить,

После

Дико дышать,

Дико видеть, как кровь

Вновь крадется по венам.

Я не знаю – зачем?

И на этот вопрос

Рассмеюсь и пройду

Между гранями боли.

Будет черный

Рассвет,

Выше – радужный мост.

А в руках – будто меч,

Что осталось от воли.

Что осталось

В душе?

Долгий гул проводов.

И тоска по словам,

Как пред дальней

Дорогой.

Скоро в дверь постучат:

«Время вышло. Готов?»

Не спеша, соберусь…

Эта встреча

У Бога…

Ветер, ветер…

Хочет играть,

А нечем.

Ни снега, ни просто

Листьев.

И даже – стемнело – тени

Никак ему

Не найти.

На долгом, долгом

Пути

От края света до края.

Собака на улице

Лает

И охраняет покой.

Наверное,

Только свой,

Чтоб испугался

Ветер,

За шерсть – не хватал,

И нечто

Не говорил под ухо,

Ведь холодно

Без того.

А впрочем – ни все ли равно?

Пусть мерзнет еще

Оно:

Зимою нечего

Слушать…

   Похолодало. Резко, неожиданно. Еще пару дней назад – была осень. Странная, декабрьская осень, отчетливо пахнущая весной. От земли, стирая последние следы снега, тянулось влажное тепло. В нем крутились, весело чирикая, воробьи. А зелень на земле – выглядела юной, только-только прорвавшейся сквозь листья и грязь. Наклонись, коснись маленького листа – и поймешь, что это правда: шершавый, упругий и теплый. Весенний. Потом, осторожно отпустив его, можно подняться и идти дальше. По вечеру. По туману. Сам не знаю куда.

   Но и это прошло. День, другой – температура упала почти на двадцать градусов, землю затрещала под ногами, а дыхание превратилось в облако острых, колючих искр: вдохни поглубже – изрежут изнутри, и будешь кашлять, кашлять (мокротой? кровью? душой?), пока не останется ничего. Только холод, холод, холод…

   Если бы был снег… Свежий, белый. Светлый. Идешь по нему – мягко поскрипывает, вминается, превращается в следы. И становится как-то радостно, будто слышишь – краем уха, краем сердца – далекое обещание. Слов и смысла не разобрать, но странно и весело. Как в сказке. Или – в детстве, когда каждый день – чудо.

   Снега нет. Окостеневшая, чуть тронутая сединой земля. Цвет вроде бы остался прежним, серым, но стал при этом другим. Совсем недавно, совсем еще ярко в памяти - влажная глубина, по которой не пройдешь, не запачкав ног, а теперь – все. Холодно, серо и плоско.

   На улице торопишься, сжимаешься в комок – меньше поверхности, отдающей тепло, меньше мыслей, меньше чувств… Помогает мало, но держишься надеждой – сейчас доползу до дома, и эта зябь, мерзкая, щедро сдобренная сквозящим ветром – уйдет. И будет все хорошо. Ну – почти хорошо. Ну – по-крайней мере – не столь тошно. Только дойти, только вытерпеть.

   Тщетно, конечно. В комнате, после первого мига тепла (наконец-то!) холод возвращается. Лезет вмести с тонкими, змеящимися струйками воздуха сквозь щели в окне. Крадется по полу, касаясь – будто невзначай – ступней. Играет ознобом – «А я здесь!».

   Но самое неприятное – что, как будто чуть ослабев, холод пробирается все глубже и глубже. Вроде не сильный, какой-то даже привычный. Тонкая, тонкая пелена опутывает мысли, чувства. Больно? Да нет… Просто постепенно, шаг за шагом остается одно желание – сжаться, спрятаться. И ничего уже не помнить. Не волноваться. Не быть.

   Странно. Я люблю холод: озноб сродни хорошему вину – обостряет ощущения, открывает сокрытое, дает силы. Но, видимо, есть предел, после которого все исчезает, и остается тупое, усталое равнодушие. Покачивающееся, будто маятник часов, и столь же неотвратимо бессмысленное…

   Туда, сюда… Тик-так… И ничего не сделаешь. И не хочешь делать. И даже сны в этой мерной, невнятной дреме, длинные, тягучие. И – холодные. Какие-то ленты, вроде конвейерных, на которых письма. Много-много белых писем. Непосланных. Неподписанных. Ненаписанных даже. Мысль вяло, лениво пытается вспомнить – от кого, кому, о чем. Но это так и не получается сделать. А может – и получается, просто сразу забываю все вновь…

   Дремлю…

   Хоть бы снег выпал что ли…

Не понятно день или вечер. Полусумрак. Небо в пелене облаков. Дождь. Не морось, не ливень – просто долгий-долгий дождь. Зябко. Куртка напитывается влагой, кожа - сжимается, морщиться. Пытаюсь запахнуться – бесполезно. Надо идти.

* * *

Просыпаться отвратительно. Когда еще не выспался, когда надо куда-то срочно бежать – проще. Набрал воздуху, выругался всеми нецензурными словами, которые пришли на ум, вскочил, умылся и готов. Относительно бодр, относительно весел, в общем, все более или менее сносно.

Хуже, если никуда не нужно. Тогда спишь до последнего, до того самого всегда (увы!) наступающего момента, когда сон уже не удержишь никакими силами. Усилено пытаешься не открывать глаза, вести мысли по затухающему кругу сновидений, но они гаснут, забываются, превращаются в невнятные ощущения чего-то где-то когда-то. Тогда понимаешь, уже окончательно, что вставать все равно придется. Что-то делать или не делать ничего. С кем-то общаться или прятаться в одиночестве. Думать или мечтать. Искать. Ругаться. Творить. Любить. Обижаться.

Жить.

Господи, до чего же отвратительно просыпаться!

* * *

Раскисшая глина, изредка – пучки пожухлой травы. Земля держит след, наполняет его водой. Кажется это надолго, навсегда. Но исчезает, стирается в сумраке. Иду.

Слева – мешанина тумана и кустов. Обвислые листья. Снова трава. Снова глина. Но это здесь, дальше другое. Не знаю что. Свернуть, подойти. Зачем?

Справа…

* * *

Улыбаться легко. Особенно симпатичным (всем, всем) юным дамам. Особенно тем из них, что ни прочь улыбнуться в ответ. Или – которые смущаются, краснеют под твоим взглядом и растерянно говорят что-то маловразумительное услышав приветствие. Как ни странно – остались и такие.

Иногда улыбки становятся словами. Слова у всех разные, но и они обычно теплые. Только не требуй многого - не говори о том, что трудно понять; о том, что больно; о том, что по настоящему страшно. Тогда улыбки гаснут, в глазах появляется растерянность, неуклюжие попытки перевести разговор или еще более неуклюжие попытки понять.

Конечно же, не всегда. Бывает – иначе: слова как будто исчезают и мысли, чувства, мечты идут прямо, не встречая никакого сопротивления. Из глаз – в глаза. Из сердца – в сердце. В такие минуты земля становится небом и кажется, что совсем близко (за спиной? за поворотом?) слышны чьи-то легкие как касание шаги. И ты даже догадываешься – чьи.

Бывает и так. Но реже.

Слова…

* * *

Как будто темная, размокшая земля. Нет – вода. Не разделить.

Если остановиться, если смотреть долго, напрягаясь до слез в глазах – увидишь что вода (земля?) движется. Медленно как время. И также неотвратимо. И нет конца.

Река.

* * *

Никогда не собирал мозаику. Хотя это интересно – из множества крошечных кусочков, с какими-то пятнами и цветами вдруг возникает живая, влекущая куда-то картина.

Странный, неуловимый момент: только что хаос цветов, форм, фактов, мыслей и идей – и вдруг рождается гармония. Шум Вселенной превращается в прекрасную, величественную и необоримую музыку. И тогда понимаешь – границ больше нет: нет малого и большого, нет тленного и вечного. И внятно все.

Конечно, это только мгновения. Они проходят. Целое дробиться, размывается, и ты уже даже не можешь уверенно сказать – было ли оно? Или?..

Мгновения приходят. Мгновения уходят. Но между ними (редко, очень редко) проглядывает вдруг вечность. И Тот, кто стоит за ней.

А все же, до чего хочется, обретя последнюю истину, взорвать ее к чертям собачьим. И лететь в пустоту, крича от невыносимой боли.

* * *

Говорят, в ней течет кровь, говорят слезы, говорят мечты и души. Не удержавшись – подхожу, наклоняюсь, протягиваю ладонь… Вода. Мутноватая осенняя вода. Как всегда здесь.

Поднимаюсь. Мокрая одежда отвратительно липнет к телу, кроссовки хлюпают. Медленно переставляю ноги. Еще можно идти.

Тишина. Ни людей, ни животных… Даже дождь молчит. Или его звук просто окончательно растворился в душе? Холодно…

* * *

Стихи – это крик души. Иногда мечта или смех. Но все равно – это когда невозможно молчать. У них не может быть повода. Лишь причина.

Стихи без причины (без боли и радости, без тоски, без безумия) мертвы. Они притворяются живыми. Они даже звучат. Но в них нет души. Они не даруются, они создаются.

Почему так? Может быть, душа гибнет не в стихах, а в тебе? Не стихи, а ты сам превращаешься в набор красивых (или не очень) звучащих (а может – и нет) слов. Слова порождают слова, укрепляют друг друга, украшают.

Но все равно – мертвечина.

И это – страшно.

* * *

Времени нет. Шаги пытаются создать его, разделить прошлое и будущее. Иллюзия. Самообман, в который даже не пытаешься верить. Но усталость нарастает, наполняет тело ватой (водой???). Есть берег – кусты, трава, глина… Есть река. Река течет.

Пальцы почти ничего не чувствуют. Пытаюсь думать – мысли теряются в тишине, превращаясь в мертвую гальку слов, чувств, образов. Намокшие вязкие нити тянут голову налево, слабо, привычно. Устало. Смотрю.

Сквозь куст – свет. Слабый, размытый – он крепнет под взглядом становясь… Радость? Горе? Любовь? Ярость? Надежда? Отчаяние?.. Список открыт. Выбирай.

* * *

Конечно семья… Как же без нее? Иногда – ад, иногда – нет. Чаще – всего понемногу.

Немного понимания. Немного любви. Немного верности. И не мало, конечно. В меру. В самую надежную меру. «Стерпится», «притереться»… Наверно, правильно. Хотя получается не всегда и не у всех. Хуже. Лучше.

Семья укореняет, цепляет тебя между прошлым и будущим, между божественным и земным, между радостью и страданием. Она всегда между.

Без тепла трудно.

Ни там, ни тут…

· * *

Скучно.

Отворачиваюсь. Иду. Слева – время, справа река. Шаг за шагом.

В тумане чернеет. Поднимаюсь на размокшее, полусгнившее крыльцо. Открываю дверь.

Крошечная комната. Скамейка. Куча сырого тряпья.

Стягиваю кроссовки. Ложусь. Сжимаюсь в клубок в совершенно бесполезной попытке согреться.

* * *

Говорят, когда не остается больше уже ничего – рождается песня. Она не хранит – остался один только пепел; она не творит – нечего и некому.

Песня просто течет. Дальше и дальше. Капли собираются в тягучие, медленные струи, струи уходят в туман. А там – уже не разобрать ничего.

Холодно.

До чего отвратительно просыпаться…

* * *

Течет Река.